— Мам, ну некогда мне, правда! Давай в воскресенье, а?
И гудки.
Наталья ещё постояла посреди двора с телефоном у уха, как будто Артём мог передумать и вернуться в трубку. Потом сунула телефон в карман куртки и пошла к поленнице. Звонила она сама. Хотела сказать, что ночью выпал первый настоящий снег, что крышу над сараем надо бы глянуть, пока не завалило, и что давление опять скачет. Про давление, конечно, не сказала бы. Да и ничего не успела. Сын взял трубку на бегу, у него там что-то гремело и кто-то громко смеялся, и Наталья сразу поняла, что опять попала некстати.
Она всегда попадала некстати. Звонила утром — он ехал на работу. Звонила в обед — у него совещание. Звонила вечером — у него ребята, и он обещал перезвонить. Перезванивал он раз в месяц, в воскресенье, и разговаривал минут пять, торопливо и ласково, и рассказать ему, кажется, было нечего. В то воскресенье он тоже позвонил. На две минуты.
— Наташ! Как там твой?
Елена стояла у забора в старой мужниной куртке, с лопатой. Снег она чистила всегда первой на улице, ещё затемно, и всегда первой узнавала, у кого что.
— Хорошо. — Наталья бросила полено в ведро. — Работы много. Повысили его.
— Опять?
— Опять.
— Ну, молодец. Весь в мать.
Елена сказала это без насмешки, и Наталья даже улыбнулась. Хорошо, когда есть кому сказать, что у сына всё хорошо. Плохо, когда больше сказать нечего.
Артёму было тридцать, и двенадцать лет из них он прожил в Москве. Уехал учиться в восемнадцать, остался работать, снимал с другом квартиру, крошечную. Наталье в единственный её приезд постелили на раскладушке в кухне, между плитой и холодильником. Больше она не ездила. Не из-за раскладушки, конечно. Просто увидела, как сын, взрослый, чужой в своей московской куртке, весь вечер сидит в телефоне, и поняла, что мешает. А мешать Наталья не умела. Гордая была, вся в покойную мать. Сам Артём приезжал на три дня, когда получалось. Последний раз получилось позапрошлым летом.
С мужем Наталья развелась давно, сыну тогда было шесть. Муж уехал на Север за длинным рублём, нашёл там и рубль, и новую жену и больше не вернулся. Наталья не плакала, во всяком случае при сыне. Вырастила, выучила, отправила. Теперь была на пенсии, жила одна в своём доме на тихой улице райцентра и ждала.
Если бы кто-нибудь спросил её, чего она ждёт, Наталья бы удивилась. Ничего она не ждёт. Живёт себе. Но телефон носила с собой везде, даже за дровами, даже в огород, и звук держала на полную громкость, чтобы не пропустить.
Через два дня давление подскочило до двухсот, и пришлось вызывать скорую. Молодой фельдшер померил, дал таблетку под язык, покачал головой и велел идти к своему врачу. Свой врач, усталая женщина в очках на цепочке, долго листала Натальину карточку и сказала:
— Курс уколов. Десять дней, в дневном стационаре. К девяти утра, не опаздывайте. И не спорьте со мной, Наталья Сергеевна.
Наталья и не спорила.
Районная больница стояла на горке, в конце главной улицы, за старыми тополями. Два этажа, жёлтые стены, широкое крыльцо с перилами, у стены пожарный щит. Скорые подъезжали с другой стороны, к приёмному, и от главного крыльца их было не видно. Эту больницу Наталья знала всю жизнь. Здесь она рожала Артёма, здесь лежала мать перед смертью, сюда она водила сына с ангиной и с разбитой коленкой. Ничего тут не менялось годами, разве что двери поставили новые, пластиковые, тяжёлые.
А в то утро у крыльца была собака.
Рыжая, средних размеров, немолодая уже, с седой мордой и одним ухом, которое не стояло, а свисало, как оторванный клапан у кармана. Она лежала на нижней ступеньке, головой к дверям, и всякий раз, когда двери открывались, вскидывалась, провожала глазами выходящего и снова опускала голову на лапы. Не скулила, не лаяла. Вскидывалась и ложилась. Наталья обошла её стороной. Собак она сторонилась. В детстве её укусил соседский кобель, не сильно, но запомнилось.
Вахтёр, пожилой, худой, с прокуренными пальцами, стоял у перил и грел руки в карманах. Наталья знала его в лицо, все звали его Петровичем, и она тоже.
— Чья это? — спросила она.
— Ничья теперь. — Петрович поморщился. — Деда одного. Григорий Ильич, из Покровки. Знаешь Покровку?
— Кто ж её не знает.
— Вот. Лежал у нас в ноябре, с лёгкими. Старый уже, один. А она к нему каждый день бегала. Семь километров по трассе. Утром прибежит, ляжет вот тут, и он к ней выходит, в куртке поверх больничного. Постоят, поговорят. Медсёстры его гоняли, а он всё равно выходил.
— А потом?
— А потом помер. В конце ноября. Кроме неё, к нему никто и не ходил. Ни разу. Я тут сижу, я знаю.
Наталья почему-то разозлилась. Не на Петровича и не на покойного деда, а неизвестно на кого.
— Ну а она чего тогда тут лежит?
— Ждёт. Соседи покровские её к себе забирали, на верёвку посадили. Перегрызла и ушла. В село больше не бегает, тут живёт. С кухни ей выносят, что останется. Ночует под крыльцом.
— Глупая, — сказала Наталья.
— Собака, — пожал плечами Петрович. — Какой с неё спрос.
Наталья поднялась по ступенькам, стараясь не опускать глаз, и уже в дверях почувствовала спиной, как собака вскинула голову. Вскинула — и легла.
В процедурном было тепло и пахло спиртом. Наталье сделали укол и велели полежать двадцать минут. Она лежала на кушетке под жёлтым пятном от старой протечки на потолке и думала, что вот её, Наталью, здесь никто не ждёт. И у крыльца никто не ляжет. И Артём не прибежит семь километров по трассе. Ему, правда, не семь, ему полторы тысячи. Подумала без злости, между делом.
— Не спите, женщина, — заглянула медсестра. — Можно вставать.
Наталья встала. Собака у крыльца вскинулась и легла.
Так прошли первые три дня. Наталья приходила к девяти, получала свой укол, лежала под пятном и уходила, а собака каждый раз была на месте. Утром лежала на нижней ступеньке, если не было ветра, или под крыльцом, если был. Её никто не гнал. Люди обходили её, кто-то гладил, кто-то шикал. Одна старушка с палочкой, которую Наталья часто встречала в очереди, каждый раз останавливалась и говорила ей одно и то же:
— Нету его, милая. Нету. Иди домой.
Собака не шла.
И Наталью это злило всё сильнее. Ну, лежит себе собака. Ну, ждёт. Это её собачье дело. А только всякий раз, когда Наталья выходила из тяжёлых пластиковых дверей и рыжая голова поднималась ей навстречу, внутри у неё что-то сжималось. Ей становилось стыдно, а чего стыдиться, она и сама не могла бы сказать.
На пятый день шёл мокрый снег, и Наталья, выйдя из больницы, остановилась на крыльце надеть капюшон. Собака подняла голову, проводила её глазами до перил, перевела их на дверь и снова уронила морду на лапы. Снег падал ей на спину и не таял, шерсть на загривке слиплась сосульками.
— Ну что ты лежишь? — сказала Наталья, сама не заметив, что говорит вслух. — Что ты тут лежишь, а?
Собака не шевельнулась.
— Не придёт он, слышишь? Не придёт!
Наталья крикнула это зло, на всю больничную горку. Какая-то женщина у ворот обернулась. Петрович за стеклом вахты поднял голову.
А Наталья вдруг услышала себя.
Она стояла на крыльце в мокром снегу, в старом пальто с капюшоном, и кричала на собаку то, чего никто никогда не крикнул ей. Не придёт. Не позвонит. Не приедет. Сколько ни лежи у двери, сколько ни носи телефон за дровами, сколько ни держи звук на полную громкость.
Она спустилась с крыльца и села на мокрую лавку под тополем. Ноги не держали. Сидела и не плакала даже, просто сидела, а телефон в кармане был тяжёлый, как кирпич.
Петрович вышел минут через десять. Постоял рядом, ничего не спросил, ушёл и вернулся со стаканом воды.
— На-ка. Таблетку, может, надо?
— Не надо.
Наталья выпила. Вода была тёплая и пахла хлоркой.
— Ты это… — Петрович забрал стакан и помялся. — Ты не на неё кричала-то.
— Знаю, — сказала Наталья.
Больше он ничего не сказал. И за это она была ему благодарна.
Домой Наталья шла медленно, и всю дорогу ей вспоминался щенок. Артёму тогда было восемь. Он принёс щенка в шапке, вот так же в декабре, мокрого, толстого, с белым пятном на груди. Стоял на пороге, прижимал шапку к животу, и глядел на мать во все глаза. У любой другой женщины от такого взгляда сердце бы разорвалось. А Наталья тогда работала на двух работах, приходила затемно, уходила затемно и думать могла только о том, как дотянуть до зарплаты.
— А кто за ним ходить будет? — спросила она. — Ты? В восемь лет? Его ж кормить надо, лечить, а у нас на себя не хватает. Неси обратно.
Артём отнёс. Вернулся без шапки, шапку оставил щенку, чтобы тому было тепло. И плакал в подушку, стараясь, чтобы мать не услышала. А она услышала. И не подошла. Устала очень и думала, что потом он поймёт.
Он, наверное, и понял. Он вообще всегда всё понимал, её Тёма. Понимал, что маме тяжело, что денег нет, что на море они не поедут. Понимал и не просил. А в восемнадцать уехал, и Наталья так и не узнала, понимает ли он, как тяжело ей теперь. Да и что тут понимать? Взрослый сын уехал жить свою жизнь. Так и положено. Так у всех. Только почему-то у всех — это у всех, а у тебя — это у тебя.
Курс уколов кончился в пятницу. Врач в очках на цепочке похвалила Натальино давление и велела показаться через месяц. Наталья сказала спасибо и вышла на крыльцо. Собака вскинула голову.
— Ну, — сказала Наталья, — всё. Больше не приду.
И пришла в понедельник.
Утром проснулась по привычке рано, сделала свои дела, вышла за калитку и пошла не в магазин, а на горку. Сказала себе, что давление померить. Медсестра в процедурном её узнала и померила, вышло сто тридцать на восемьдесят пять. Наталья вышла и села на лавку. Собака лежала на нижней ступеньке, в трёх шагах, и головы к ней не поворачивала. Двери открывались, выходили люди, кто с пакетом, кто с костылём, кто с ребёнком на руках, и собака вскидывалась на каждого. Наталья тоже вскидывалась, только не головой, а чем-то внутри. Так они и просидели около часа.
С того дня Наталья стала ходить к больнице каждое утро. Как объяснить это хотя бы себе, она не знала. Не жалела она эту собаку, нет. Жалость была бы понятна. Просто там, на лавке, рядом с рыжей дурой, которая ждала покойника, ей почему-то становилось легче. Тот, кто ждёт так же глупо, как ты, уже не совсем чужой.
Петрович к её приходам привык. Здоровался через стекло, иногда выходил подышать и садился рядом. Разговаривали они мало и о пустяках: о морозах, о том, что на рынке подорожала картошка, о том, что главврач новый, молодой, а толку пока не видно. Один раз Петрович сказал, что у него дочка в Сургуте, внуки уже большие и что он на них в телефоне глядит каждое воскресенье.
— Хорошо, что в телефоне, — сказала Наталья.
— Хорошо, — согласился Петрович. — Раньше бы и так не поглядел.
Больше про дочку он не говорил, а Наталья не спрашивала.
Как-то раз Петрович вынес старый ватник, весь в пятнах мазута, и подстелил под крыльцо.
— С гаража принёс. Всё равно выкидывать.
— А завхоз?
— А завхоз не видит, — хмыкнул Петрович. — Завхоз дальше своего кабинета не ходит.
Собака обнюхала ватник, подумала и легла на него. Морду всё равно положила к дверям.
— Как её звать-то? — спросила Наталья.
— Белка. Дед так звал, за то, что рыжая.
— Белка, — повторила Наталья.
Собака повела вислым ухом, но головы не повернула.
— Не тебя ждёт, — сказал Петрович. — Не обижайся.
— Я и не обижаюсь. Я тоже не её жду.
Петрович покосился на неё, но спрашивать ничего не стал.
Через неделю Елена поймала её у калитки.
— Ты куда это каждый день с утра наряжаешься? — Елена прищурилась. — Уж не кавалера ли завела?
— Давление мерить хожу.
— Каждый день? — не поверила Елена.
— Каждый день.
— В больницу?
— В больницу. — Наталья застегнула пальто на верхнюю пуговицу.
— Наташ, — Елена опёрлась на забор, — мне девчонка из аптеки сказала, ты там на лавке с собакой сидишь. По часу. Это правда, что ли?
Наталья хотела огрызнуться, но вдруг представила, как это выглядит со стороны. Пенсионерка в пальто с капюшоном сидит на больничной лавке рядом с бездомной собакой. Каждое утро. По часу. И молчит.
— Правда, — сказала она.
— Ты теперь к собаке на свидания бегаешь?
— Бегаю.
Елена уставилась на неё, и Наталья вдруг засмеялась, сначала негромко, потом сильнее, до слёз. Елена сперва не поняла, потом тоже засмеялась. Так они и стояли по обе стороны забора и хохотали, две немолодые женщины, а мимо шёл соседский мальчишка с санками и оглядывался на них, как на сумасшедших.
— Ну, ты даёшь, — отдышалась Елена. — Артём-то звонил?
— На той неделе звонил. Две минуты. Всё хорошо у него.
— Ну и слава Богу.
— Ну и слава Богу, — повторила Наталья.
Новый год она встречала одна. Елена звала к себе, у неё собирались дети с внуками, шумно, весело. Наталья отказалась. Не из гордости. Боялась, что посреди веселья позвонит Артём, а она не услышит. Он позвонил в половине одиннадцатого вечера тридцать первого. В трубке гремела музыка и кто-то кричал: «Тёмыч, иди сюда!»
— Мам, с наступающим! Всё хорошо у тебя?
— Всё хорошо, сынок. А у тебя?
— Отлично! Мам, я тебя не слышу почти, тут шумно! Я завтра позвоню, ладно? Целую!
Завтра он не позвонил. Наталья и не ждала. То есть ждала, конечно, но не удивилась.
Ещё в последних числах декабря она зашла в хозяйственный за лампочками и вышла оттуда с поводком и ошейником. Зачем — объяснить себе не могла. Продавщица спросила, какой размер, Наталья показала руками, какая собака, продавщица сказала, что средний, и Наталья купила средний. Дома положила свёрток на полку в сенях и старалась лишний раз туда не заглядывать.
Первого января с утра было морозно и пусто, весь райцентр отсыпался после ночи. Наталья оделась потеплее и пошла на горку. Белка лежала на ватнике под крыльцом. Больничный двор был пустой. Петровича на вахте не было, сидела незнакомая сменщица и смотрела маленький телевизор. Наталья села на лавку.
— С Новым годом, — сказала она собаке.
Белка вскинула голову на голос и снова отвернулась к дверям.
— С Новым годом, говорю. Хоть бы ответила.
Белка не ответила. А Наталья вдруг вспомнила, что телефон остался дома, на кухонном столе. Торопилась, ночь не спала и забыла в первый раз за год. Вспомнила и испугалась, что позвонит Артём, как обещал, а она не возьмёт. И осталась сидеть. Сидела, пока не замёрзли руки, потом пошла домой и первым делом схватила телефон. Пропущенных не было.
Через три дня Наталья всё-таки взяла с собой поводок. Подошла к Белке, присела на корточки, протянула руку. Белка понюхала и отвернула морду. Наталья осторожно положила ей руку на шею, на жёсткую, свалявшуюся шерсть. Белка не дёрнулась. Тогда Наталья расстегнула ошейник и стала надевать.
Белка зарычала. Негромко, глухо, где-то в горле. Губа поползла вверх, показались жёлтые зубы. Наталья убрала руки.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Не хочешь — не надо.
Она вернулась на лавку, положила поводок рядом и долго растирала замёрзшие пальцы. Поводок потом унесла домой и снова завернула в тот же свёрток. Пальцы не слушались, и не от холода. Старый детский страх, тот самый соседский кобель, вдруг поднялся откуда-то со дна.
Петрович видел всё через стекло. Когда Наталья уходила, он вышел на крыльцо и сказал:
— Не торопи. Собака не человек, она сразу не умеет.
— А человек, думаешь, умеет?
— Человек тоже не умеет, — подумав, согласился Петрович.
А в середине января ударили крещенские морозы. Таких Наталья давно не помнила. Термометр за окном показывал тридцать два, по утрам у тополей стоял белый пар, деревья по ночам трещали, и казалось, что кто-то ходит по крыше. Наталья топила печь два раза в день и всё равно мёрзла. В больницу ходила через день, и каждый раз по дороге думала, что Белка не дожила. Каждый раз Белка была на месте. Лежала на ватнике, свернувшись клубком, нос под хвостом, и только уши поднимались, когда хлопала дверь.
А во вторник случилось вот что.
Скорая привезла пожилую женщину. Ночью от мороза в приёмном прорвало трубу, больных стали принимать через главный вход, и машина впервые встала у главного крыльца, в двух шагах от Белки. Наталья сидела на лавке и видела всё. Задние двери открылись, и двое стали вытаскивать носилки. Белка вдруг сорвалась с места и помчалась к машине. Наталья никогда не видела, чтобы она так бегала. Белка подлетела к носилкам, залаяла, стала прыгать, заглядывать, кто там лежит под одеялом. Муж этой женщины, крупный мужик в пуховике, выскочил из машины и заорал. Замахнулся на собаку ногой, промахнулся, поскользнулся и чуть не упал. Белка отскочила, но не ушла. Лаяла на носилки, пока их не занесли внутрь. Потом подошла к дверям, понюхала порог и медленно, опустив голову, вернулась под крыльцо.
— Это что такое?! — Мужик в пуховике стоял на крыльце и кричал на Петровича. — Это больница или псарня?! У меня жена с инсультом, а тут на неё собаки кидаются! Я на вас жалобу напишу! Где главврач?!
Наталья сидела на лавке, и в висках у неё стучало. Ей хотелось встать и сказать этому мужику, что Белка не кидается. Что она ищет. Что, может, на таких же носилках сюда когда-то внесли её хозяина, а обратно он не вышел. Но она не встала. Слушать её никто бы не стал.
Мужик ушёл внутрь. Петрович стоял на крыльце и молчал.
На следующий день, в среду, Наталья пришла утром и сразу увидела, что под крыльцом пусто. Ватника нет. Белка лежала прямо на обледенелой ступеньке, поджав лапы. Петрович, который в ту неделю сидел за напарника без выходных, вышел к Наталье, едва она подошла, и глаз не поднимал.
— Наташ, ты это… Завхоз заявку написал. Мужик тот к главврачу ходил, вот завхозу и влетело. Ватник уборщице велел выкинуть. А заявку на отлов уже приняли. В четверг у них по району объезд. С утра приедут.
— И что?
— И всё. Увезут — и поминай как звали.
— Куда увезут?
— А куда их увозят? Я не знаю. Говорят, прививают, держат, потом выпускают, где поймали. Только на неё жалоба, что кидается. Таких обратно не выпускают. — Петрович сунул руки поглубже в карманы. — Оставят в приюте насовсем. А она старая уже. Не выдержит.
Белка лежала на ступеньке и не сводила глаз с дверей.
— Ладно, — сказала Наталья и пошла домой.
Весь день она ходила по дому и не находила себе места. Мыла посуду, которую уже мыла. Перекладывала с места на место квитанции. Два раза выходила за калитку и возвращалась. Елена окликнула её через забор, Наталья сделала вид, что не слышит.
Вечером, когда стемнело, она достала из сеней свёрток с поводком. Потом сходила в маленькую комнату, где когда-то спал Артём, открыла шкаф и вытащила старое ватное одеяло, синее, в потёках, которым сын укрывался школьником. Это одеяло Наталья всё собиралась выбросить и всё не выбрасывала. Свернула его, сунула под мышку, надела валенки, повязала поверх шапки шаль и пошла.
Мороз перехватывал дыхание. Снег под валенками скрипел на всю улицу. В окнах горел свет, где-то бубнил телевизор, где-то во дворе лаяла собака на цепи. Райцентр сидел по домам. Только Наталья шла по пустой улице на горку, с одеялом под мышкой, и думала, что она, наверное, всё-таки сошла с ума. И что Елена со своими свиданиями была права.
Больница светилась окнами. У крыльца горел фонарь, под фонарём на ступеньке лежала Белка. Лежала неловко, боком, поджимала то одну лапу, то другую. Вставала, крутилась на месте, пыталась лечь снова и снова вставала. Ватника больше не было, а на голой обледенелой ступеньке ей не было места.
Наталья села на лавку. Одеяло расстелила себе под ноги, на утоптанный снег.
— Ну, здравствуй, — сказала она. — Холодно тебе? Мне тоже холодно.
Говорила она спокойно, ровно, обо всём подряд. О том, что крышу над сараем она так и не глянула, и теперь там, наверное, снегу по пояс. О том, что Елена опять затеяла белить кухню посреди зимы. О том, что в хозяйственном продавщица новая, молоденькая, ничего не знает, а важничает. О деде из Покровки Наталья не сказала ни слова. И об Артёме тоже. Белка поднимала уши на её голос и опускала.
Давление стучало в висках. Ноги в валенках ломило, пальцы на ногах горели. Наталья знала, что ей нельзя сидеть вот так, на тридцатиградусном морозе, с её-то давлением, и всё равно сидела.
Петрович вышел на крыльцо.
— Наталья, ты б шла домой. Околеешь.
— Сейчас.
— Чего «сейчас»? Час уже сидишь.
— Сейчас, Петрович.
Петрович постоял, покачал головой и ушёл обратно за стекло.
Наталья встала. Медленно, чтобы не напугать, пошла к воротам. Остановилась. Обернулась. Белка стояла на ступеньке, мордой к дверям. Наталья вернулась и села снова.
В палатах наверху гасили верхний свет. Окна одно за другим становились тусклыми, синеватыми, как от ночника. Двор совсем опустел. Где-то за забором проехала машина, и после неё осталось только потрескивание тополя над лавкой.
И тогда Белка спустилась со ступеньки.
Она не подошла к Наталье, нет. Она подошла к одеялу. Понюхала, обошла вокруг, потопталась и легла у самых Натальиных валенок, свернулась клубком и сунула нос под хвост. Наталья сидела не шевелясь. Боялась дышать.
Сколько так прошло, она потом не могла сказать. Может, минута, может, десять. Потом Наталья наклонилась, достала из кармана ошейник и очень медленно положила руку Белке на шею. Белка вздрогнула, но не зарычала. Наталья застегнула ошейник, прицепила поводок, встала и потянула, не сильно, просто чтобы собака почувствовала.
Белка поднялась. Оглянулась на двери больницы. Постояла. И пошла за Натальей.
Василиса М
