На фотографии — израильские режиссёры Юваль Авраам и Рахель Шор, авторы документального фильма NAZA только что показанного на Венецианском кинофестивале , получившего 25 минутную овацию и специальный приз жюри.
Глаза перечёркнуты чёрными полосами. Поперёк фотографии крупными белыми буквами написано: PARASITE.
Таких постов в эти дни— сотни. Комментариев — тысячи. Очень похожих.
И нет, это не боты и не тролли, а реальные русскоязычные люди, населяющие Государство Израиль.
Несмотря на зашкаливающую эмоциональность материала, перед нами почти беспристрастная антропологическая иллюстрация того, как можно вывести миллионы людей из СССР, но невозможно вывести СССР из людей.
И, кажется, нового Моисея, способного вывести их из внутреннего рабства, круга воспроизведения насилия, собственной дедовщины, коллективной агрессии и непроработанной травмы, пока не предвидится.
Русский (советский) мир даже Землю обетованную умеет превратить в автомат Калашникова.
Всего лишь один комментарий из тысяч.
Русскоязычная израильтянка пишет:
«В РАСХОД!»
Открываю профиль.
Дама 1963 года рождения. Недавно ездила в отпуск. Семейные фотографии, аэропорт, очки, паспорт, обычная жизнь.
Ничего интересного.
Банальность зла.
Фильм эти люди не видели. Практически никто из них и не мог его видеть: NAZA только что впервые показали на Венецианском кинофестивале.
Я, как и многие европейские зрители, сначала подумала, что название — игра слов, составленная из Gaza и Nazi. Оказалось, это реальная израильская военная аббревиатура: «незек агави» — «побочный ущерб». Фильм о том, как военные просчитывают гражданские потери , в том числе детские жизни, при планировании нанесения ударов.
Повторю, фильм получил специальный приз жюри и самую долгую овацию фестиваля — двадцать пять минут. Анатомия этой овации, конечно, тоже заслуживает отдельного социологического анализа.
Но израильские комментаторы фильма вообще не смотрели. И это нисколько не мешает им точно знать, что он лживый, антиизраильский, антисемитский и, разумеется, проплаченный.
Получается, юдофильским и произраильским фильм был бы в том случае, если бы его авторы одобряли «побочный ущерб» в виде убитых младенцев?
Что-то подозрительно напоминает царя Ирода.
Авторы, разумеется, тоже «проплачены».
Вообще готовность немедленно объявить любого оппонента купленным — одна из самых саморазоблачительных формул. Человек даже не замечает, что говорит прежде всего о собственном устройстве мира: если мнение отличается от моего, значит, за него заплатили. Иной мотивации — совести, убеждений, сострадания, профессионального долга — этот мир не предусматривает.
«только не надо про совесть , мы же взрослые люди»— пишет под одобрительные лайки известный блоггер и эксперт.
«мы освободим вас от химеры, называемой совестью «— это уже не Ауслендер, а Геббельс.
Режиссёры — предатели, паразиты, изменники, враги народа.
.
«ВСМОТРИТЕСЬ В ЭТИ ЛИЦА! МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ИХ ГДЕ-ТО ВСТРЕТИТЕ,…»
Сто сорок шесть одобрений.
«Предателю — первый кнут».
«Жаль, что предателей не депортируют в Газу!»
«Лишить гражданства не только их, но и всех родственников, которые знали и не остановили это предательство».
«Лишить гражданства! С конфискацией имущества!»
«Первое — лишить гражданства немедленно и отправить их в Газу. По дороге у них должен случиться сердечный приступ. Ну или суд по законам военного времени».
«Надеюсь, найдутся в стране те, кто плюнет им в лицо».
«Пусть они будут прокляты».
«Им нельзя позволять работать ни в кино, ни на телевидении, ни в школе. Единственно доступная работа — завод, уборка, металлолом».
И, наконец:
«Как фильм прошёл израильскую цензуру и вообще кто тот, кто позволил снимать про Израиль такое?»
Вот она, вся программа советского человека .
Цензура. Запрет на профессию. Лишение гражданства. Конфискация имущества. Кровная месть и ответственность родственников. Депортация туда, где человека, как уверены комментаторы, убьют. Суд военного времени. И просто — «в расход».
Фильма они, повторюсь , не видели.
Не смотрел, но осуждаю.
Где-то мы это уже слышали.
В 1958 году такие же советские граждане тоже не читали «Доктора Живаго». Прочитать роман они не могли: в СССР он не был опубликован. Но невозможность прочитать книгу нисколько не мешала рабочим, писателям, студентам, колхозникам и партийным функционерам клеймить её как клевету, а Пастернака — как предателя, отщепенца и человека, продавшегося Западу.
Знаменитая фраза «Пастернака не читал, но осуждаю», вероятно, не была произнесена буквально именно в таком виде. Но она точнее буквальной цитаты: в ней сконцентрирован весь механизм советского коллективного агрессивного сознания.
Не читать — не препятствие для приговора.
Напротив, чтение только мешает.
Оно создаёт сложность, сомнение, встречу с чужим сознанием и другой оптикой, необходимость частного суждения. А для коллективной травли всё это лишнее.
29 октября 1958 года первый секретарь ЦК ВЛКСМ Владимир Семичастный объявил Пастернака «паршивой овцой», а затем счёл даже сравнение со свиньёй слишком лестным:
«Свинья никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньёй, то свинья не сделает того, что он сделал».
Аплодисменты.
И сегодня мы читаем в постах и комментариях буквально те же формулы.
Пастернака обвиняли в том, что он напакостил там, где жил и ел, предал родину ради западной славы и Нобелевской премии. Требовали исключить его из Союза писателей, лишить гражданства и выслать из страны. Заставили отказаться от премии. Через полтора года он умер.
Теперь израильских режиссёров — на том же самом русском языке — называют предателями, «позором еврейского народа» и людьми, ненавидящими собственную страну.
Авторы документального фильма приравниваются к террористам ХАМАС, сравниваются с капо, обвиняются в сотрудничестве с врагом ради денег, известности и европейских аплодисментов. Им желают изгнания, тюрьмы и мучительной смерти.
«Пастернак хуже свиньи».
«Режиссёры — паразиты».
Я прочитала сегодня десятки комментариев, стилистически почти неотличимых от газет, собраний трудящихся и школьных уроков моего детства и детства моих родителей.
Это один и тот же язык.
И это воспроизводство не случайно.
Культура, не обладающая критическим мышлением о самой себе, не создаёт ни иммунитета, ни исторической дистанции.
Животное. Сорняк. Паршивая овца. Паразит.
На уровне языка человек превращается в биологическую помеху. После этого его уже не нужно читать, слушать или опровергать. Нужно устранить даже не произведение — а самого человека. «Очистить» от него общество.
И советское слово «чистка» уже лежит на губах готовенькое.
Остаётся только стряхнуть нафталин и протереть побуревшие пятна крови.
И уверена даже пуговица, что сгодится еще при случае.
Заметьте: я тоже не видела фильм и вообще не обсуждаю сейчас его содержание.
Я обсуждаю исключительно реакцию. Отражение. Рецепцию.
А не видела я его потому, что в эти дни находилась на Европейской конференции по свободе и демократии, о которой писала выше. Мы много говорили о цензуре. О том, что свобода слова, печати, искусства и карикатуры означает прежде всего защиту того, с чем ты не согласен. Того, что раздражает, бесит, оскорбляет твои убеждения и кажется вопиющим.
«Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить».
Эти слова ошибочно приписывают Вольтеру, но сформулированный в них принцип от этого не становится менее важным.
Я нарочно не хочу касаться содержания NAZA. Я обязательно посмотрю фильм— с конца сентября он будет идти в итальянских кинотеатрах.
Но предположим на секунду, что разъярённые — и, разумеется, глубоко травмированные 7 октября — израильтяне правы.
Предположим, всё показанное в фильме — ложь, поклёп и навет на «наших мальчиков» из ЦАХАЛа.
Тогда фильм следует опровергнуть.
Проверить свидетельства двадцати четырёх военнослужащих и сотрудников израильской разведки. Опубликовать документы. Провести расследование. Показать фактические ошибки. Снять другой фильм, наконец.
Но чего комментаторы-патриоты не понимают, так это того, что не меньше, чем возможные свидетельства военных, их собственные комментарии и вся общественная реакция становятся страшным, саморазоблачительным доказательством.
Доказательством того, что такие и не такие преступления возможны, если настолько глубоко больно и агрессивно общество. Настолько легко оно принимает язык идеологической цензуры и уничтожения. Настолько готово не только оправдывать уже совершённое насилие, но и требовать нового.
«В расход».
Как и в случае с Россией, государственное преступление существует не в безвоздушном пространстве. Его делают возможным не только государственные структуры, но и граждане, которых это устраивает, которые это оправдывают, нормализуют и требуют продолжения.
Министр культуры — культуры! — Израиля требует лишить режиссёров гражданства.
А русскоязычная фейсбучная улица тут же переводит государственную формулу на родной, прекрасно сохранившийся язык:
«В расход».
Это не случайная фигура речи и не просто лингвистическое наследство.
Это советская расстрельная формула.
Язык передаёт преемственность менталитета. Он отражает внутренний мир и одновременно формирует внешний.
Проекция — страшная сила. Она становится не только инструментом, не только орудием, но и оружием.
Удивительна не только стилистическая точность воспроизведения советских формул. Удивительна сохранность всего советского ментального устройства, натянутого и спроецированного на совершенно другую реальность людьми, десятилетия назад покинувшими Советский Союз и поселившимися в демократическом государстве.
Во всяком случае, до сих пор считавшемся демократическим. После событий последних лет и таких комментариев и заявлений официальных лиц формула о «единственной демократии на Ближнем Востоке» начинает звучать всё менее убедительно.
Они вывезли из СССР вещи, книги, фотографии, кастрюльки, семейные истории и страхи.
А главное — внутреннюю парторганизацию и внутренний ГУЛАГ.
В едином порыве советские — зачёркнуто — израильские трудящиеся осуждают. Решают, кому разрешено работать в кино, на телевидении и в школе. Кого лишить профессии, имущества и гражданства. Кого изгнать из общества. Кого отправить «в расход».
Произведение здесь вообще не является предметом разговора.
И даже когда речь идет л документальном кино, в фокусе не то, правда ли, что он показывает, а имел ли он право это показать.
Не заслуживают ли проверки свидетельства двадцати четырёх израильских военнослужащих и сотрудников разведки, а зачем режиссёры вынесли это за пределы семьи.
За пределы страны.
На Запад.
В Венецию.
Отдельно антропологически интересно наблюдать конструирование фигуры внешнего врага.
Нет, не террористов ХАМАС — их, к сожалению, конструировать не требуется. Однако отсутствие до сих пор независимой государственной комиссии по расследованию провала 7 октября, последующие события, включая гибель заложников, и отношение властей к их семьям говорят о нынешнем правительстве Израиля примерно всё.
Но внешний враг в этих комментариях — уже не только ХАМАС и не только палестинцы.
Это Европа.
«Лощёные европейцы», благоухающие дорогим парфюмом, с отполированными ногтями, «кичащиеся своей толерантностью и либеральностью».(тоже из комментариев).
Ещё одна поразительно точная параллель с современной российской риторикой в её самом зетном изводе.
Иностранная премия становится вещественным доказательством измены.
Аплодисменты европейской публики — платой за предательство.
Международный фестиваль объявляется сборищем врагов и логовом антисемитов.
Художник, писатель или режиссёр, говорящий о преступлениях собственного государства, — иностранным агентом, врагом народа и сообщником тех, против кого государство воюет.
Но европейские ценности устроены иначе.
Они не признают цензуру добродетелью, а людоедство и «побочный ущерб» — допустимым способом защиты государства, от кого бы они ни исходили и какими бы историческими или недавними травмами ни оправдывались.
Моя фамилия Марголис.
Мои родственники с такой же фамилией давно развеяны пеплом и дымом над Польшей. Мой другой прадед лежит в расстрельном сибирском овраге.
И нет, у меня сегодня не осталось иллюзий. Я слишком хорошо вижу, насколько тонкая плёнка отделяет never again от «можем повторить».
Всюду.
И всё же единственный возможный урок Холокоста или ГУЛАГа не в том, что после пережитого выжившим и их потомкам — то есть нам — теперь можно всё.
Урок в том, что так нельзя ни с кем.
И начинается всё со слов.
