– Артём сказал, до пятницы, – говорила Маша вполголоса.
Тамара Викторовна стояла у плиты и помешивала овсянку. На полу у её ног лежал Бим. Старый кокер с поседевшей мордой и слезящимися глазами. Он спал, положив подбородок на её тапочку.
– Маш, я слышу.
– Мам, не сердись. Артём говорит, аллергия у детей бывает врождённая. И шерсть, и микробы...
– Я не сержусь.
Тамара выключила огонь. Накрыла кашу полотенцем. Овсянка должна была дойти.
– Звонила Свете. Она возьмёт.
– Свете в Тарасовке?
– Да.
Маша села за стол. Положила ладонь на округлившийся живот. Ей было тридцать четыре, и беременность была первая, поздняя, ждали уже семь лет.
– Биму там будет хорошо, мам. У Светы участок.
– Будет.
– Спасибо тебе, мам.
Тамара повернулась и посмотрела на дочь. У Маши были его, Генины, глаза, особенно когда она вот так сидела, чуть наклонив голову.
– Я отвезу его сама, – сказала Тамара. – На электричке.
– Артём может на машине.
– Нет. Я сама.
Маша помолчала.
– Хорошо, мам.
Накануне Артём вынес из комнаты подстилку Бима. Сказал, потом постираю, и убрал в стиральную машину. Бим лёг на голый паркет, у двери в комнату. Хвост подобрал. Артём прошёл мимо и не посмотрел.
Тамара зашла на кухню. Маша мыла чашки. Спина у неё была напряжённая, плечи приподняты.
– Не обижайся на меня. Я Биму не враг.
– Я знаю.
– Артём же не специально.
Маша поставила чашку на сушилку. Не сразу обернулась.
– Мам, мы с Артёмом этой беременности семь лет ждали. Я понимаю, чего он боится. И понимаю тебя.
– Я не обижаюсь, Маш.
– Я знаю, что не обижаешься. Это и тяжелее.
Тамара хотела что-то ответить. Не нашлась. Поправила полотенце на крючке. Пошла к Биму. Бим лежал на паркете, не шевелясь. Только глаза подняла, когда она прошла.
* * *
Электричка отходила в одиннадцать сорок шесть. Тамара собралась с утра. Положила в сумку: миску, мешок корма, поводок запасной, плед. Светлана просила фотографию.
Бим увидел сумку и встал. Хвостом он давно не вилял, но уши поднял.
– Бим, мы поедем.
Пёс пошёл за ней до прихожей. Сел у двери. Подождал.
Тамара взяла его ошейник. Бим тут же поднялся на ноги.
Пёс смотрел на неё снизу, и в глазах у него было то самое выражение, какое бывает у собак, которые любят всю жизнь только одного хозяина.
Гена приучил Бима к электричкам. Они ездили на Воробьёвы горы, на Икшу, на Истру. Гена брал термос с чаем и бутерброды с колбасой. Бим бегал по полю, носился за палкой, потом ел колбасу из Гениных рук.
Гена умер пять лет назад. В пятницу, в апреле, от инсульта. Бим тогда два месяца отказывался от еды. Потом стал есть, но смотрел на дверь по вечерам, как ждал.
– Поедем, Бим.
Тамара застегнула пальто. Достала из шкафчика связку ключей.
* * *
На вокзале Бим тянул к платформе. Шёл бодрее, чем обычно. Тамара не знала, чему он радуется. Поездке или тому, что они вышли из квартиры зятя, где Артём на него косо смотрел.
В электричке Бим лёг ей на ноги. Свернулся клубком. Слышно было, как тяжело он дышит.
Электричка тронулась. За окном поплыли дома, заборы, гаражи. Потом пошли поля и берёзы.
Тамара достала телефон. Открыла переписку со Светой.
– Я в пути. В двенадцать тридцать буду.
– Жду! У меня уже куплено корма.
Тамара хотела что-то ещё написать. Не написала. Убрала телефон.
Бим во сне дёргал лапой. Снилось ему, наверное, как он бежит. Старый, с артритом, он давно уже бегал только во сне.
Тамара вспомнила, как они с Геной впервые повезли Бима на электричке. Бим был щенок, толстенький, помещался в Гениной рукавице. Маша была подростком и стеснялась, что отец возит собаку в платке за пазухой. На станции Сходня вышли на платформу, и Гена опустил Бима на снег. Бим встал на лапы, сел в сугроб, и долго удивлённо смотрел вверх. Снег падал крупный, ленивый. Гена смеялся. Маша снимала на маленький плёночный фотоаппарат. Тамара тогда подумала, что вот сейчас, в эту минуту, они все четверо просто счастливы. И что это нужно запомнить.
Она запомнила. И не показывала никому эти воспоминания, как не показывают самое дорогое.
За окном проплыл указатель. «Дюшкино, 8 км». У Тамары что-то сжалось в груди. Она смотрела на указатель, пока он не скрылся.
Следующая станция была Дюшкино. Через двенадцать минут.
Тамара полезла в карман пальто. Нащупала ключи. Перебирала их кончиками пальцев. Пять штук. Два из них от Дюшкино. Они были тяжёлые, латунные, с зазубринкой на одном.
Бим спал.
– Дюшкино, – объявил голос в репродукторе.
Тамара смотрела в окно. Электричка снижала скорость. Появилась платформа, низкая, тёмно-красная, с лужами в выщербинах. Деревянная будка кассы. Магазин «Продукты» , в котором они с Геной покупали хлеб.
Бим открыл глаза. Поднял голову. Не сразу. Сначала навострил уши, потом стал нюхать воздух.
– Лежи, Бим. Нам дальше.
Бим встал на лапы. Шагнул к двери. Хвост у него тихонько дёрнулся, потом ещё раз. Он не вилял так давно, что Тамара забыла, как это выглядит.
– Бим.
Пёс смотрел на дверь. Через стекло видна была платформа. Он всем телом подался вперёд. Заскулил тихо, на одной ноте.
Двери открылись.
Тамара встала. Так и не поняла, когда успела. Подхватила сумку, ошейник. Бим уже тянул её к выходу.
– Стой, Бим, я сейчас.
Они вышли. Двери закрылись за ними. Электричка тронулась. Тамара осталась на платформе с собакой, которая дрожала от радости.
В кармане телефон завибрировал. Света писала: «Подъезжаешь?»
Тамара не ответила.
* * *
Они шли по знакомой дороге. От платформы налево, мимо магазина, через двор с качелями, по аллее с тополями. Бим шёл сам. Не тянул. Знал каждый поворот.
У песочницы её окликнули.
– Тамара? Тамара Викторовна, ты?
На скамейке сидела баба Шура из второго подъезда. В тёплом платке, с сумкой-каталкой у ноги. Бабе Шуре было под восемьдесят.
– Здравствуй, Александра Ивановна.
– Сколько лет, Тамара. Я думала, ты насовсем уехала.
– Не насовсем. Так получилось.
– А это что, Бим? Старичок-то наш.
Бим подошёл к скамейке. Сел. Баба Шура наклонилась с трудом, потрепала его за ухо. Бим прикрыл глаза.
– Дочка-то как?
– Беременна. Скоро рожать.
– Ну, дай Бог. А ты что, к себе?
– К себе.
– Надолго?
Тамара постояла. Бим у её ног, по голове его шёл лёгкий ветер, шевелил седую шерсть.
– Не знаю, Александра Ивановна. Похоже, что да.
Баба Шура кивнула, как будто и не удивилась.
– Ну зайди вечером. У меня компот сливовый. И ключи у Семёныча возьми, если в подвал захочешь сунуться, скажи, я разрешила.
– Спасибо.
У третьего подъезда дома номер четырнадцать Бим остановился. Сел на коврик. Посмотрел вверх, на железную дверь с цифрой 14.
Тамара набрала код. Дверь хлопнула, открываясь. Бим вошёл первым, как всегда входил. На третий этаж он поднимался долго, со скрипом, иногда подсаживаясь на ступеньку.
У двери в квартиру 27 Бим лёг.
Тамара достала ключ. Латунный, с зазубринкой. Вставила в замок. Замок открылся с тем же звуком, что и пять лет назад. Глухой щелчок, потом второй, потом полный поворот.
Дверь скрипнула. Запах был тот же. Пыль, старое дерево, лаванда. Мама учила её класть мешочки лаванды в шкафы, и Тамара клала, и Гена смеялся, что у них дом пахнет, как у тёщи.
Бим вошёл. Прошёл прямо в комнату. Лёг на ковёр перед креслом, в которое садился Гена смотреть футбол.
Тамара стояла в коридоре. На вешалке висело пальто Гены. Серое, с поднятым воротником. Она его не сняла, когда уезжала. Не смогла.
Под пальто были его ботинки, на коврике. Один развязанный.
Тамара стояла и смотрела. Потом сняла пальто. Своё. Повесила рядом с Гениным. Сняла сапоги. Прошла в комнату.
Тамара прошла по комнатам. Маша оставила тут школьные вещи: стопку тетрадей на полке, кружку с космонавтом, плюшевого медведя без одного глаза. Тамара ничего не тронула. Только поправила медведя, посадила его прямее.
В кабинете у Гены на столе лежали недописанные кроссворды. Карандаш рядом, остро заточенный. Очки в чёрном футляре. Тамара открыла футляр. Очки были его, с дальнозоркой диоптрией, она помнила. Закрыла обратно.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой. Фиалка засохла давно. Стебельки были коричневые, ломкие. Тамара взяла горшок, понесла на кухню. Не стала выбрасывать. Поставила на стол.
Телефон зазвонил. Светлана.
– Тамар, где ты?
– Свет, я не приеду.
– Ты в порядке?
– Я в Дюшкино.
– В Дюшкино? Ты же... Тамар, ты в порядке?
– В порядке, Света. Прости, что напрасно тебя погнала. Я Биму корма куплю.
Тамара отключилась. Села в кресло. Бим у её ног. Кресло было пыльное, но твёрдое и знакомое.
* * *
Через час Тамара набрала Машу.
– Мам, ты как доехала?
– Маш.
– Что?
– Я не у Светы.
– А где?
– Я в Дюшкино.
Долгая тишина. Маша дышала в трубку.
– Мам.
– Я не отдала Бима.
– Мам.
– Маш, я не могла. Я везла его, и он на платформе встал. Он узнал. Он думал, мы домой едем.
Маша заплакала. Тамара не сразу поняла, что это плач. Сначала подумала, помехи на линии.
– Маша. Я не хочу, чтобы Артём слышал. Слышишь меня?
– Слышу.
– Я останусь здесь, Маш. С Бимом.
– Мам, как же ты одна, там же зима скоро. Там же отопление, наверное, проверять.
– Проверю.
– Мам, я приеду. На той неделе. С тобой посижу пару дней.
– Артём отпустит?
– Мам. Отпустит.
Маша всхлипнула.
Тамара ничего не ответила. Маша повесила трубку.
Тамара сидела с телефоном в руке. На колене у неё была седая голова Бима. Он спал. Дышал тяжело, но спокойно.
* * *
Вечером Тамара открыла шкаф мужа. Внутри пахло лавандой и старым деревом. На вешалках висели его рубашки. Клетчатая, синяя в полоску, белая выходная. Сняла клетчатую. Положила на стул. Не плакала. Просто положила, как кладут вещь хозяину, который сейчас войдёт.
Прошла на кухню. Окно было закрыто пять лет. Шпингалет тяжело подался, заскрипел. Открыла. В кухню зашёл вечерний холодный воздух, пахнущий мокрыми листьями и чьим-то костром.
Бим пришёл на кухню. Сел у её ноги. Посмотрел вверх.
– Сейчас, Бим. Сейчас покормлю.
В холодильнике, конечно, ничего не было. Свет горел, лампочка не перегорела, и это казалось чудом, что лампочка выжила за пять лет. Тамара полезла в сумку. Достала пакетик корма. Насыпала в миску Бима. Поставила на пол.
Бим ел шумно.
А Тамара думала, что завтра пойдёт в магазин. Купит хлеба, кефира, картошки. Что в субботу можно вызвать сантехника, проверить трубы. Что в шкафу должны быть Генины старые свечи. Он любил, чтобы свечи были на всякий случай.
Думала, что Маша приедет. Сидеть будет вот тут, на табуретке, как сидела в детстве. И Бим у неё на коленях, как в детстве.
Хорошо, что не отдала.
* * *
Перед тем, как лечь, Тамара постелила Биму на полу у кровати. Достала из шкафа старое его одеяло, которое лежало пять лет нестираное. Не стала стирать. Положила как было. Бим долго нюхал, обходил кругом, наконец улёгся.
Тамара тоже легла. Свет ещё горел. Она лежала и думала, что про Артёма надо будет говорить с Машей помягче. Что Артём не плохой. Что просто молодой, и боится, и не понимает. Что Маша сильнее, чем кажется. И что Маша сама всё решит.
Думала, что весной можно будет посадить под окном какие-нибудь цветы. Бархатцы хорошо, или ноготки. Гене нравились ноготки.
* * *
В окно стучала ветка яблони, которую Гена посадил в двухтысячном году. Яблоня была кривая, но плодоносила.
Бим лежал рядом, у кровати. Положил морду на её тапочку.
И виляющий хвост его, медленный, старый, ритмично постукивал по ковру.
Автор: Ирина Чижова
