Рыжик дышал редко и неглубоко, и после каждого вдоха Борис ждал следующего. Под ладонью поднимался и опадал тёплый рыжий бок.
Странная вещь, думал он. Он не верил ни в рай, ни в ад, ни в бессмертную душу. Но почему-то именно сейчас его задевало, что даже в этой выдумке коту не нашлось места.
Ему объясняли это ещё в институте на кафедре научного атеизма, а потом он сам читал, из любопытства. У церкви всё просто: душа даётся человеку, потому что человек создан по образу и подобию. Зверям же досталась роль живого имущества. Аквинский, помнится, вообще считал, что у животных душа есть, но смертная, растворяется вместе с телом, как сахар в чае. Декарт пошёл ещё дальше и объявил их механизмами.
Удобная позиция, усмехнулся про себя Борис. Если у кота есть душа, то куда деть охоту, бойню, колбасу? Пришлось бы признать, что мы живём среди свидетелей. А тут чисто: человек отвечает за грех, значит, ему нужно спасение, значит, нужна церковь с посредником. А коту посредник не нужен. Кот не крал, не лгал, не предавал, не завидовал соседскому коту. Кот прожил честнее половины его знакомых. И что с него взять? Нечего продавать. Вот и вышло, что у тех, кому не нужны индульгенции, нет и души.
Рыжик вздохнул, длинно, с лёгким хрипом, и Борис поймал себя на том, что шепчет:
— Ну что ты. Потерпи, дружок. Я тут.
Рыжик умер под утро. Тихо, на подоконнике, где любил греть бок о батарею. Борис Андреевич сидел рядом до рассвета и гладил мягкую шерсть.
Каждое утро одно и то же: звенит будильник в смартфоне, и Рыжик уже сидит рядом на постели, ждёт, когда Борис проснётся. Не мяукает, не лезет — сидит и смотрит. Борис первым делом гладил его, потом насыпал корма в миску.
Коробку он подобрал из-под зимних ботинок, на крышке пестрел жёлтый логотип. Выстелил старым шарфом, положил кота, свернувшегося, как всегда спал, носом в лапы. Складную сапёрную лопатку достал с антресолей — она помнила рыбалки двадцатилетней давности и пахла машинным маслом.
В лифте стоял густой запах тяжёлых дешёвых духов. Борис вышел из подъезда и остановился: двор был залит осенью. Клёны сбросили листья толстым хрустящим ковром — жёлтым, багровым, местами ржаво-рыжим. Цвета Рыжика, подумал он и тут же одёрнул себя. Ночью шёл ливень, и в выбоинах асфальта стояли небо и голые ветки.
Где хоронить? Парк далеко, в сквере собачники, во дворе нельзя. Он шёл и думал, и ноги сами привели его к кафе на углу.
Кафе было маленькое, с кривой вывеской «Кофейня у Гоши». Три круглых столика на улице, пластиковые стулья цвета горчицы, на спинках клетчатые пледы, намокшие по краям. На столиках жестяные баночки из-под ананасов вместо пепельниц, в каждой плавал размокший окурок. Из окна тянуло корицей, радио бубнило что-то про курс валют. За стеклом девушка-бариста с зелёной чёлкой и татуировкой ласточки на запястье готовила кофе, запах которого приятно расплывался в осенней прохладе.
Борис не любил тратить деньги в кафе. Но ноги отказывались идти дальше. Он поставил коробку на соседний стул, как ребёнка, и сел.
— Американо и мороженое, — сказал он в окошко. — Любое. Шоколадное.
Мороженое принесли в железной вазочке. Он ел его ложечкой, холодное сладкое таяло, а в груди было совсем пусто. Листок, красный, как лоскут, прилип к ботинку.
— Простите, — раздался рядом негромкий голос. — Не найдётся немного денег?
Перед столиком стоял высокий, худой мужчина лет пятидесяти, в длинном сером пальто не по размеру, с седой щетиной и какими- то очень светлыми, как талая вода, глазами. Руки большие, с длинными пальцами.
Борис попрошаек не жаловал: «Всех не прокормишь». Но сегодня ему отчаянно хотелось слышать чей-то голос, кроме собственного.
— Садитесь, — неожиданно для себя сказал он. — Что будете?
— Что вы закажете, то и хорошо.
Борис взял шаурму с курицей и бутылку минералки. Гость ел медленно, бережно, как едят люди, знающие цену еде, подбирая каждую упавшую капусту. Соус тёк по его пальцам, и он смеялся этому.
— Вы что же, — сказал Борис, глядя на него поверх чашки, — работать не пробовали? Руки есть, голова вроде тоже.
— Мне не положено, — ответил гость, облизнув палец.
— Это как? А кормит вас кто?
— Люди. Вот как вы сейчас.
— Это что же, вы у нас тунеядец?
— Вроде того, — гость улыбнулся. — Я ангел.
Борис хмыкнул. Громко, с удовольствием, как хмыкают люди, у которых вдруг нашёлся предмет для спора. Горе ищет выхода, и злость оказалась ближе всего.
— Ангел. Ну да. — Он отставил чашку. — Вы Библию-то хоть читали? Я читал. И не только её. Выдумка. Причём вторичная. Потоп возьмите — думаете, евреи придумали? Шумеры, за тысячи лет до них. Там и богов была целая контора, и Энлиль, главный, решил людей извести — шумели, спать мешали. А Энки, бог воды, пожалел одного, Зиусудру, шепнул сквозь тростниковую стену: строй лодку. Тот построил, спасся. И потоп, кстати, был не мировой, а в одной долине, между Тигром и Евфратом. А евреи взяли, богов слили в одного — и получилась красивая сказка. — Он перевёл дыхание и рубанул ладонью по столу. — А чудеса Христа? Вода в вино, ходьба по воде, покойник встал? Это набор из любого мифа, у язычников то же самое. Я, между прочим, не просто так говорю — я этим интересовался. А возьмём исторические летописи ...давно доказано, что место, где у Иосифа Флавия прославляется Иисус - это позднейшая вставка, то есть обычная подделка . Верующие — это люди, которым страшно признать, что чудес нет. Им так спокойнее — верить в сказки. Понимаете? Спокойнее. Вроде как умирать не так страшно.
— Вы в этом уверены? — тихо спросил гость.
— Уверен, — отрезал Борис.
Гость вытер пальцы салфеткой, аккуратно сложил её вчетверо и поднял на Бориса светлые глаза. В них не было ни обиды, ни желания спорить, только тёплая, спокойная улыбка.
— Знаете, есть люди, которым нужны факты и доказательства, — сказал он. — И это правильно. Но в жизни бывают вещи, которые можно объяснить только невероятным стечением обстоятельств. Ну, если грубо: читали, наверное, как человек несколько раз подряд выигрывает в лотерею крупные суммы? Статистика говорит, что так не бывает, а он выигрывает. А вообще в жизни встречаются настоящие чудеса, просто люди их часто не замечают. — Он помолчал и добавил: — Впрочем, не буду с вами спорить. Я не ангел, просто пошутил. Спасибо за обед, очень вкусно.
- А я думал, вы просто сумасшедший ..
— Гость кивнул на соседний стул. — А что у вас в коробке?
Борис помолчал. Потом неожиданно для себя ответил:
— Кот. Рыжик. Умер сегодня ночью.
Борису вдруг захотелось выговориться, этому незнакомому человеку. Может, потому, что тот был готов внимательно выслушать . И он рассказал. .. Что жил один — с семейной жизнью как-то не сложилось. Что Рыжика взял котёнком из подъезда, тот был размером с варежку. Что каждый вечер кот встречал его у двери и мяукал, будто отчитывал за опоздание. Что спал у него на подушке, на самом краю, и во сне подёргивал лапой. Что вот теперь идёт хоронить.
Гость слушал, не перебивая. И впервые за много лет Борис говорил, а его слушали по-настоящему.
— Тяжело терять друга, — тихо сказал гость. — Неважно, на скольких он лапах.
У Бориса защипало в глазах. Он полез в бумажник, достал, не считая, несколько купюр, и сунул ему в ладонь.
— Берите. Берите, пожалуйста.
— Спасибо вам, — гость бережно сложил деньги, и светлые глаза на секунду стали глубокими, как колодец. — Берегите себя, Борис.
Борис хотел спросить, откуда тот знает его имя, — он ведь не называл. Но гость уже поднялся и пошёл через двор. Борис смотрел ему вслед. Длинное пальто, седая голова, ковёр листьев. Он шёл прямо через огромную лужу, которая вздрагивала на ветру, и Борису вдруг показалось, что подошвы не касаются воды. Ни ряби, ни всплеска — только отражённое небо, по которому шагал человек. Борис моргнул, а на повороте за углом уже никого не было.
— Померещилось, — сказал он вслух.
Он потянулся к бутылке, налил в стакан остатки минералки, залпом глотнул и замер. Во рту раскрылся густой, бархатный вкус винограда, чуть терпкий, тёплый, с лёгкой горчинкой. Он посмотрел на стакан. Вино, тёмно-рубиновое, играло на свету.
Рука дрогнула. И тут рядом, на соседнем стуле, вроде что-то негромко стукнуло, потом ещё раз. Из коробки донёсся шорох.
Крышка поехала в сторону. Борис вскочил, стул с грохотом упал на листья. Из коробки выскочил Рыжик, потянулся, выгнув спину дугой, зевнул розовой пастью, оглядел мир с невозмутимым барским видом, а потом, коротко мявкнув, прыгнул Борису на грудь и ткнулся мордочкой ему в подбородок, замурчал, как трактор.
Борис стоял посреди двора, прижимал к себе тёплый, живой, пахнущий домом комок, и на глазах у него были слёзы. Ещё не понимая, что произошло, он только гладил своего друга, будто хотел убедиться, что всё это ему не снится.
На столике остывал недопитый кофе. В высоком стакане, подёрнутое закатным светом, переливалось вино.
А где-то далеко, за домами, шагал по лужам человек в длинном сером пальто и насвистывал что-то такое, чего люди со своей наукой знать не могут.
Борис Беляев
