Машина времени

Машина времени

Когда она вышла на лестничную клетку в первый раз, он замер. Сердце, которое восемь лет билось исключительно ради Людмилы Петровны и творожных уголков, вдруг...Читать далее

Когда она вышла на лестничную клетку в первый раз, он замер. Сердце, которое восемь лет билось исключительно ради Людмилы Петровны и творожных уголков, вдруг затрепетало...

Можно ли путешествовать во времени? Современная человеческая наука пока уклоняется от прямого ответа на этот вопрос. Люди вообще осторожничают с определениями.

А вот наука кошачья вполне признает такую возможность. Да, кошки уверены, что обитают ровно в том времени, в каком хотят. И перемещаться им в нем ничего не мешает...

Вот и кот Аркадий свято верил в такие путешествия. Более того, он проживал в маленькой квартирке в старом сталинском доме, которую иначе, как машиной времени, и не назовешь. Себя же он считал машинистом.

Название он придумал сам. Хозяйка – Людмила Петровна, разумеется, ничего о мыслях питомца не знала, но в прошлое возвращалась охотно. И квартира уносила ее то в пятидесятые, то в шестидесятые, то в семидесятые. Остановки, как водится, без объявления.

В путешествия она отправлялась с обширным багажом. Багаж этот лежал, висел и стоял везде.

На комоде выстроились фарфоровые слоники, числом семь, как полагается. На стенах теснились фотографии в рамках, и на каждой Людмила Петровна была молода, кудрява и смотрела в объектив так, будто знала про фотографа что-то смешное.

В книжном шкафу пылились тома с рассыпающимися корешками, а патефон, который не играл с восемьдесят четвертого года, стоял на самом почетном месте.

Пахло в квартире нафталином, лавандой, подсохшими апельсиновыми корочками и яблочным пирогом. Для Аркадия это был самый родной и любимый аромат.

Рабочий день усатого машиниста начинался в семь утра. Он выходил из теплой вмятины на диване и тактично кашлял у двери спальни.

— Аркашенька, голубчик, — отвечал ему надтреснутый голос, — а ты знаешь, какое число? Двенадцатое сентября. Мы с Колей сегодня идем в парк.

Это значило, что рычаг стоит на шестьдесят втором году. Коля, давно покойный муж, в шестьдесят втором только собирался сделать предложение, и вся квартира в такие утра жила его будущим визитом.

Людмила Петровна доставала из шкафа крепдешиновое платье в горошек, и Аркадий с достоинством наблюдал, как она кружится перед зеркалом. Счастливая и влюбленная.

Он любил ее наряды. Особенно шляпки, а их было одиннадцать: соломенная с вишнями, фетровая с вуалью, бархатная, похожая на перевернутую кастрюльку, и еще одна, лиловая, которую Аркадий считал просто произведением искусства.

Он разбирался в нарядах лучше, чем показывал. Однажды, когда Людмила Петровна примерила шляпку с пером, он так выразительно мяукнул, что она рассмеялась и сказала:

«Вот единственный мужчина, который понимает женскую душу».

Сам Аркадий считал, что в этом нет ничего удивительного. Он был рыжий, пушистый, с белой манишкой, а значит, понимал толк в элегантности.

Обязанностей у машиниста хватало.

Первая: терпеть поглаживания. Людмила Петровна гладила его долго, обстоятельно, будто натирала морковку в салат. Приговаривала: «Ах ты, мой красавец». А сама в эти моменты уносилась в сладостные воспоминания о минувшем.

Аркадий лежал у нее на коленях с видом мученика и урчал, потому что мученику полагается терпеть даже самое нестерпимое.

Вторая: слушать истории. Он знал их наизусть, как старый дьякон знает службу.

Историю про то, как на студенческом вечере в пятьдесят восьмом Коля уронил поднос с пирожными ей прямо под ноги...

Историю про поездку в Сочи, где Людмила Петровна впервые увидела море и от волнения съела три порции мороженого подряд...

Историю про соседку Клавдию Семеновну, которая в семидесятом достала югославские сапоги и три недели ходила по двору, глядя на всех сверху вниз, хотя была ростом метр пятьдесят.

Аркадий мог бы подсказывать, если бы умел. В самых драматичных местах он, правда, вздыхал вовремя, и этого хватало для настроения.

Третья обязанность была самой приятной: дегустация. Людмила Петровна пекла пироги с капустой, яблочные шарлотки и ватрушки, которые, по твердому убеждению кота, могли конкурировать с лучшими произведениями мировой кулинарии.

Он получал свою долю: кусочек курицы, ложечку сметаны, а иногда, по большим праздникам, творожный уголок, который строжайше запретил ветеринар.

— Ничего, — шептала Людмила Петровна, — доктор не узнает.

Аркадий, разумеется, никому не говорил...

*****

Так они и жили.

Время в квартире текло иначе, чем за окном. Там менялись телефоны, вывески и цены на молоко, а здесь с девяти утра до обеда мог стоять тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, потом наступали шестидесятые, а к вечеру в окно заглядывали семидесятые.

Аркадий никогда не жаловался. Он понимал: тот, кто умеет возвращаться в прошлое, не так одинок, как тот, кто живет только настоящим. И если ради этого нужно слушать про югославские сапоги в сто двадцатый раз, пусть так...

Беда пришла, как это обычно и бывает, в образе роковой красавицы.

Василиса переехала в соседнюю квартиру осенью. Это была кошка редкой красоты: белоснежная, с голубыми глазами и изящным хвостом.

Когда она вышла на лестничную клетку в первый раз, Аркадий наблюдал за подъездом через приоткрытую дверь.

Он замер. Сердце, которое восемь лет билось исключительно ради Людмилы Петровны и творожных уголков, вдруг затрепетало.

— Здравствуйте, — сказала Василиса.

Голос у нее был нежный, как свежие сливки.

— Здравствуйте, — ответил Аркадий и неожиданно для себя поклонился.

С этого дня машинист начал сбиваться с графика. Он выбирался на крышу по пожарной лестнице чаще, чем полагалось. Отвлекался от хозяйкиных историй. Пропустил однажды шестьдесят второй год, и Людмила Петровна три часа растерянно искала очки, потому что в шестьдесят втором их у нее еще не было.

Он ходил за Василисой по пятам, как второй хвост. Она грелась на черепице в лучах закатного солнца, и шерсть ее сияла, как нимб.

В тайне от хозяйки он водил красавицу на экскурсии по своему королевству. Горделиво показал ей лучшую в доме батарею на кухне, самый мягкий угол дивана и шкаф, в котором жили одиннадцать шляпок.

Василиса понюхала лиловую и чихнула.

— Пыльная, — сказала она. — Как и все у вас тут.

Аркадий решил, что это шутка. Влюбленные вообще склонны толковать все в пользу предмета обожания, как самые настоящие адвокаты.

Временами Аркадий думал, что неплохо бы ему остепениться и завести семью. Чем Василиса не годится ему в спутницы жизни? Какие бы у них могли котята получиться...

Вот только смущало его одно обстоятельство:

— Знаешь, милый, — вещала иногда Василиса, лежа на коврике у двери, — вчера я видела сон про рыбу. Огромная такая рыба. И я ее съела. А потом оказалось, что это была не рыба, а, ну, кажется, колбаска.

— Любопытно, — отвечал Аркадий, пытаясь найти в этом хоть какой-то смысл.

— А еще хозяйка купила мне бантик. Розовый. Я в нем такая милая! Правда? Правда же?

— Очень, — говорил он вежливо.

Но время шло, а интересных тем для разговоров у них не появлялось. Честно говоря, Василису мало что в этой жизни интересовало, кроме нее самой. Ну, может быть, еще сардин или паштета.

К историям из богатой на события жизни Аркадия она оставалась холодна. А про бантики коту слушать становилось с каждым днем все сложнее.

Однако красота творит чудеса, и он исправно приходил к ней на свидания на крыше, хоть уже и без прежнего воодушевления...

Однажды вечером Людмила Петровна достала альбом и стала показывать Аркадию фотографии, будто видел он их впервые.

Вот Коля в шляпе. Вот они на набережной в Ялте. Вот чья-то свадьба, где все давно уже умерли или уехали. Она водила пальцем по глянцевым лицам и тихонько смеялась.

Аркадий поймал себя на мысли, что тихие слова хозяйки его убаюкивают. Он слышал их тысячи раз, но мог бы слушать еще столько же, и они бы ему не надоели. Просто за ними стояла жизнь.

Погружение в прошлое? Не для того ли он на свет родился, чтобы под мечтательный шепот Людмилы Петровны снова и снова отправляться в путешествие?

Возвращаясь однажды домой с очередного свидания, где обсуждали исключительно прелесть бантиков, Аркадий остановился у форточки и услышал, как в комнате Людмила Петровна тихо напевает старую песню.

А потом она поставила на пол блюдце с его любимой курицей и сказала:

— Ну вот, Аркашенька пришел. Загулялся совсем!

И Аркадию вдруг стало стыдно.

На следующий день он пришел на свидание и сказал Василисе все. Коротко, с достоинством, как и подобает кавалеру старой школы:

— Прости, — сказал он. — Ты очень красива. Но у меня есть дело, которое важнее красоты. У меня пассажирка. И расписание.

— Какое расписание? — не поняла Василиса. — Расписание чего?

— Времени, — просто ответил Аркадий и ушел.

Было трудно не оглянуться, потому что хвост у Василисы действительно был замечательный. Но верность долгу, как известно, не терпит сомнений.

*****

Всю неделю Аркадий печалился. Людмила Петровна, заметив его угасший взгляд, нарочно готовила курицу и рассказывала самые смешные истории из середины шестидесятых. Он ценил ее старания и вежливо урчал.

Однажды вечером он сидел на подоконнике и смотрел во двор. Над дорогой сиял фонарь, листья кружились в желтом свете медленно и с достоинством.

Внизу гуляла Василиса. А рядом с ней, неуклюже перебирая лапами, вышагивал дворовый кот по прозвищу Пирожок: толстый, лохматый и до неприличия счастливый. Он что-то горячо ей рассказывал, смешно шевеля усами.

Аркадий смотрел на них, и в груди его что-то слегка кольнуло. А потом вдруг отпустило.

Из комнаты донесся голос Людмилы Петровны:

— Аркашенька, иди сюда, голубчик! Сегодня у нас, кажется, семьдесят третий год. Помнишь, как мы с Колей на даче малину собирали?

Он, конечно, знал, что рано или поздно машина перестанет слушаться и встанет на какой-нибудь последней станции. Но Аркадий считал, что тревожиться о конечной остановке, пока в духовке подходит пирог, занятие недостойное.

Кот спрыгнул с подоконника и отправился на рабочее место. В их квартире нынче семьдесят третий, время течет ровно, а по телевизору показывают «Брильянтовую руку». Не счастье ли?

Машинист занял рабочее место и включил урчание на полную мощность.

Автор ВЛАДИМИР МАТВЕЕВСКИЙ